Мне сорок шесть. Звучит это не как возраст мудрости и седин, а как приговор с отсрочкой исполнения. Особенно когда просыпаешься в пять утра оттого, что спина ноет не из-за вчерашнего экстремального секса, а потому что продуло на сквозняке от кондиционера, который ты же сам и установил, пытаясь создать видимость «комфортной жизни».
Осознание пришло ко мне не с первыми морщинами или сединой в бороде (её, кстати, я тщательно выщипываю пинцетом, купленным в надежде, что это сделает меня хоть немного похожим на мужчину из рекламы). Оно приползло два месяца назад, село на грудь, как кошмар, и заявило: «Все, дружок, твой буфет закрыт. Вкус жизни закончился». С тех пор я жую. Жую утренний кофе, который на вкус как жидкий стул. Жую воздух, пахнущий пылью и несбывшимися надеждами. Даже тишина в моей квартире звенит на одной ноте — ноте полного, тотального, финального идиотизма произошедшего.
А произошло, если начистоту, классическая мелодрама, которую я, по своей глупости, принял за жизнь. Сценарий прост до безобразия. Действующее лицо первое: я. Действующее лицо второе: Светлана. Ей тридцать семь. Когда-то, в далеком прошлом, которое пахло не пылью, а ее духами, ей было двадцать семь. Она была матерью-одиночкой с дочкой и парой огненных искр в глазах, которые я с успехом потушил за десятилетие нашего… как это назвать? Не отношения, нет. Отношения предполагают взаимность. Это было что-то вроде проката моей персоны по абонементу «Суббота».
Я в то время жил с гражданской женой. Назовем ее Татьяна Ивановна, для солидности. Наш союз был похож на старый, видавший виды диван: вроде и привычно, но пружины торчат во все стороны, и пахнет немножко затхлостью. Не было там ни любви, ни страсти — только взаимная привычка и страх перед шумом, который возникнет, если этот диван попытаться выбросить на помойку.
А Света ждала. Ждала десять лет. Это вам не хлеб в тостере ждать. Это десятилетний марафон ожидания, где я на финишной прямой каждый раз кричал: «Еще годик! Фирма вот-вот взлетит! Квартирный вопрос!». Фирма, надо сказать, взлетела. Прямо у нее на глазах. И улетела в светлое будущее без меня. А я так и остался стоять на перроне с своим чемоданом отговорок.
Наши встречи были квинтэссенцией всего самого прекрасного и самого убогого. Мы могли три часа обсуждать последнего лауреата Букеровской премии, а потом я смотрел на часы и бормотал: «Мне надо, Таня ждет». Представляете? Я, взрослый мужик, оправдывался именем другой женщины, как школьник, ссылающийся на строгую маму. Света — умная, острая на язык. Рядом с ней я чувствовал себя собой. Вернее, я чувствовал, что играю роль живого человека в очень дорогом, но безнадежно затянувшемся спектакле.
И вот настал звездный час моего идиотизма — восьмое марта. День, когда все мужчины страны несутся в цветочные магазины, как лемминги на утес, а я поссорился со Светой накануне и решил проявить характер. Мой характер заключался в том, чтобы спрятаться в раковину и молчать. Я молчал так громко, что, наверное, это было слышно даже Татьяне Ивановне. День. Неделя. Месяц.
Потом пришло СМС. Не «вернись, я все прощу», а сухое, лаконичное, как удар гильотины: «Я с другим. Мы встречаемся».
Мир не перевернулся. Он просто съежился до размеров экрана моего телефона. И вот тут во мне проснулся не мужчина, желающий исправить ошибки, а главный герой плохого триллера. Я нашел запасной ключ от ее квартиры. Зачем? А черт его знает! Наверное, мне захотелось по-настоящему, по-взрослому, облажаться.
Я пришел. Позвонил. Тишина. Сердце заколотилось — не от страха, а от предвкушения драмы. Открыл дверь своим ключом. Эффект был, я вам скажу, как в театре. Она сидела на диване. Дочка болела, лежала в комнате. Увидев меня, Света не вскрикнула. Она просто побледнела. А я, вдохновленный идиотской отвагой, начал свой монолог. Тот самый, который отрепетировал за месяц бессонных ночей: «Я все осознал! Ухожу! Мы будем вместе! Я меняюсь!».
Она смотрела на меня. Не с ненавистью. С жалостью. Это было в миллион раз хуже. Потом сказала то, что должно было стать финальными титрами моей глупости: «Где кольцо, если ты серьезен? Где ты был все эти годы? Я выхожу замуж. Не за тебя. И… я тебя больше не люблю».
Слова «не люблю» прозвучали как приговор. Я вышел из квартиры, чувствуя себя не отвергнутым любовников, а горошиной, которую только что выплюнули из салата. Самое ироничное, что за пару недель до этого у нас был шанс. Мы встретились, поговорили. А я, конечно, не удержался и полез в дебри. Она расплакалась, кричала, что я — ее большая и единственная ошибка. А я, вместо того чтобы заткнуться, попытался ее обнять. Она отстранилась и выдала фразу, достойную афоризма: «Я сама буду делать ошибки. И сама их исправлять. Без тебя». На тот момент она еще не знала, что и как именно исправит.
Теперь я живу с Татьяной Ивановной. Она ушла с работы, и теперь я ее содержу. Мы — два привидения в трехкомнатной квартире-склепе. Мы не разговариваем. Мы кооперируемся. «Молоко купил?» — «Купил». — «Свет в туалете не горит». — «Починю». Наша жизнь уныла, как прогноз погоды, обещающий неделю пасмурных дней.
Я сижу на кухне и жую холодные пельмени, которые мне не хочется есть. Я думаю не о Свете. Я думаю о том, что я — архитектор собственного ада. Я не предал двух женщин. Я устроил им медвежью услугу, заставив одну тратить на меня время, а другую — терпеть мое присутствие. Я был не мужчиной, а сюжетным устройством.
Фирма, которую мы начинали со Светой, процветает. Без моего участия. Ее новая жизнь, наверное, тоже. А я остался здесь. С ключом, который уже никогда не откроет дверь. С лицом ее дочки, которую я так и не решился назвать своей. И с осознанием, что самое страшное — это не потерять любовь. Это добровольно сдать ее в утиль, променяв на тихий ужас привычки и теплый труп быта.
Мне сорок шесть. И единственное, что у меня осталось — это, да ни хрена у меня не осталось, кроме боли в спине.
Об авторе
