Я начал чувствовать запах гари задолго до того, как мой брак официально признали сгоревшим. Сначала это был едва уловимый дымок — раздражающий, еле уловимый, похожий на аромат старой пыли сгоревшей проводки, смешанный с дорогими духами и едва уловимым запахом предательства. Он витал в воздухе каждое утро, когда я просыпался, в чашке крепкого кофе, который уже не радовал, в скомканных простынях, где когда-то пахло её телом, а теперь пахло апельсиновым скрабом и холодным расчетом. Он был в старой мебели, к которой я теперь боялся прикасаться — не потому, что она принадлежала нам обоим, а потому что я не знал, сколько из этого она уже мысленно конфисковала и поместила в свой виртуальный музей обиды.
Её звали Ольга. В паспорте — просто имя, пять букв, несущих юридическую ответственность. В действительности — это был бренд, торговая марка, оккупационная администрация. Она была везде: в трещине на зеркале, которую она оставила, швырнув моими же наручными часами, в стенах, которые, казалось, впитали её монологи о моей несостоятельности, в посуде, которую мы купили в Ашане в тот счастливый день, когда ещё верили, что мебель из прессованных опилок переживет нашу любовь. Она была даже в душевом геле на краю ванны, который она забыла или оставила нарочно. Как мину замедленного действия. Я боялся дотронуться до него, предпочитая мыться хозяйственным мылом. Словно стоило сдвинуть этот флакон с места — и всё, рванёт, начнётся новая волна обвинений в растрате совместного имущества в виде геля для душа с экстрактом баобаба. Она и так уже началась. Не война, нет. Война — это громко, пафосно и где-то даже честно. Это было тление. Медленное, ежедневное, методичное выжигание кислорода вокруг меня.
Ольга юридически больше не жена, но всё ещё прописана в моей квартире. В той самой, что досталась мне не в подарок за годы работы, а в качестве приза за многолетний марафон по отлову мух в офисе и симуляции бурной деятельности на благо родины. Квартира — не совместная. Бумаги в идеальном порядке, пахнут свежей печатью нотариуса. Только вот бумага — это теория, красивая сказка для наивных. А на практике у неё есть прописка, пара липовых медзаключений о том, что я склонен к буйству при виде её нового молодого человека, и целая свора знакомых в униформе, которые по первому её звонку могут привезти меня в смирительной рубашке в психиатрическую клинику имени самого себя. Один раз уже пробовали. Не получилось. К сожалению для них и к счастью для меня, в тот день я как раз записывал подкаст о психологическом насилии в семье. На диктофон. Полиция, послушав пятиминутный монолог Ольги о моём «стеклянном взгляде» и о том, как я «угрожающе чистил мандарин», вежливо извинилась и уехала. Пока.
Мне 44. Официально здоров. Тихий. Законопослушный. Инженер с двадцатилетним стажем, способный починить принтер, но не способный починить собственную жизнь. Трижды судмедэксперты, пожилые дамы с глазами, видевшими всё, подтверждали — не псих. Но Ольга продолжает свою тотальную бомбардировку. Полиция, крики, ложные вызовы, поддельные справки, показания соседей, которые стали жертвами её театра одного актёра. Я живу под перманентным микроскопом. На кухне стоит камера, купленная на Алиэкспрессе за смешные деньги, в прихожей — диктофон, в телефоне — автозапись всех разговоров. Всё, чтобы однажды, когда она в очередной раз заявит, что я «вёл себя неадекватно» (читай: дышал в её сторону), мне было чем крыть. Я устал. Я устал так, как может устать сапёр, который четвёртый год ходит по одному и тому же минному полю в тапочках с зайчиками.
Парадоксально: судимость теперь есть у неё. Административная, по статье о мелком хулиганстве, которое сложно было назвать мелким, когда она рисовала губной помадой на моей машине слово «Козёл». Это был мой единственный контрудар. Я не сдавал. Я собирал. Адвокаты, бумаги, свидетельства, записи — годами. Победа? Вроде бы. Суд оштрафовал её на три тысячи рублей. Я не чувствую её, этой победы. Потому что она всё ещё здесь. В квартире. С вещами. С пропиской. И главное — с намерением не уходить, как тот упрямый грибок в ванной, который только радуется всем моим попыткам его вывести.
Она — инвалид второй группы. Фиктивный. По бумагам — всё плохо, сплошные страдания и безысходность. На деле — это крепкая, спортивная женщина, которая может отжаться от пола раз пятьдесят, а на моих нервах — все сто. У неё есть свой дом — старый, сельский, с облезлой крышей и курятником, где куры несутся и живут более осмысленной жизнью, чем я последние полгода. Но проживает она у меня. Потому что здесь тепло, тут душ, в котором тот самый гель, тут интернет безлимитный. А главное — здесь есть я, а значит, есть над кем издеваться. Она не говорит это вслух, но я вижу это в её движениях, в том, как она с особой жестокостью трёт столешницу, когда я ем, как вслух обсуждает со своей подругой по телефону, какие шторы заменить, хотя мы в разводе уже ровно столько, сколько длится беременность слонихи.
Вывезти всё под ноль — идея моего адвоката, человека в дорогом костюме, который пахнет деньгами и бесполезностью. Он прав: пока её вещи здесь, они под ударом. А закон — как топор, который может ударить и по владельцу, если нет чека, желательно не смытого в унитаз во время очередной сцены. Стул, шкаф, стол, кресло — всё это может быть поделено, если судья, которому всё равно, решит, что это «совместно нажитое». Даже если этот стул купил мой сын на свою первую зарплату. Если нет документа — считай, что купили вдвоем, в порыве страсти и любви к мебели. Абсурд? Да. Закон — тупой и бездушный механизм, который перемалывает судьбы в фарш. Но он работает. И пока не на меня.
Я не вывожу мебель. Пока. Потому что вывоз — это капитуляция. Это признание, что я не могу выиграть в этой войне. А ещё — потому что мне, чёрт возьми, негде жить без неё. Без этого дурацкого стола, без холодильника, который гудит похлеще моих мыслей, без плиты, на которой она когда-то готовила мне суп. У меня есть работа. Компьютер — моя отдушина и жизнь. А если вывозить всё, то вывозить нужно всё. Под ноль. До голых стен. Иначе — разломает, порежет, разобьёт. Так было уже: машина исцарапана ключом, телефон однажды утонул в ванне. Спишет на случайность. Скажет: «Ой, не заметила». Полиция пожмёт плечами, посмотрит на меня с укором — мол, мужик, как такую женщину довёл.
Снять квартиру на год? Значит — отдать ей поле боя. Значит — проиграть. Значит — сдаться. А я не могу. У меня дети. Совершеннолетние. Они на моей стороне. Но не живут со мной. Приходят, помогают, приносят еду и смотрят на меня глазами, полными жалости, от которой мне ещё больнее. Им тоже страшно. Она кричит, может симулировать сердечный приступ, может выбежать на лестницу, начать звать на помощь, если ты просто проходишь мимо неё в узком коридоре, словно я не человек, а стихийное бедствие в тапочках. Она это делала. Соседи теперь смотрят на меня с опаской. Кто-то шепчет: «Ну, раз его не выписали — значит, не всё так просто… Наверное, действительно псих».
Я не могу выписать её. Пока нет решения суда. Пока у неё есть инвалидность — её нельзя выдворить в тот самый курятник, где её место. Адвокат обещает, что найдёт способ. Говорит это уже восемь месяцев. Может, он в сговоре с ней. Или просто некомпетентен, как тот слесарь, который починил мой кран, и теперь он течёт ещё сильнее. Но я живу — как под миномётным обстрелом. Каждый день — проверка. Каждый день — ожидание выстрела. Каждый день я просыпаюсь и принюхиваюсь: пахнет гарью или это просто мне кажется?
Я устал.
Сегодня утром я проснулся от звука битой посуды. Она что-то кидала в мой шкаф. Молча. Без единого звука, как настоящий профессионал эмоционального террора. Я встал, подошёл. На полу валялись тарелки. Разбитые. Старые. С краями, острыми, как её слова. Она сидела на диване и смотрела в стену, демонстрируя высшую степень отрешённости. Ни слова. Ни крика. Я сказал: «Зачем?» Она не ответила. Просто продолжила смотреть в стену, словно там был включен самый интересный сериал под названием «Разрушение жизни бывшего мужа».
Я не стал звонить в полицию. Это было бы бессмысленно. Они приедут, запишут, уедут. Вчера они уже приезжали — она вызвала их, сказала, что я «психую». Я в этот момент резал хлеб. С ножом в руках. Увидев полицейских, замер. А они, бравые ребята: «Жалоба на угрозу физической расправой». Я молча положил нож. Показал документы. Показал им палец, порезанный этим же ножом на прошлой неделе. Камера сняла всё. Они извинились. Уехали. Но в следующий раз — не извинятся. В следующий раз нож может оказаться не в моей руке, а в её, приставленным к её же горлу для пущего эффекта.
Я думаю уехать. Но куда? Снять жильё — дорого, а я уже потратил кучу денег на адвокатов, которые советуют мне «быть помягче». Оставить квартиру — значит проиграть. Подать на раздел имущества? Значит — открыто объявить войну, на которую у меня нет ни сил, ни ресурсов. Она сразу поднимет всех: и чиновников, и своих друзей-полицейских, и, кажется, даже участкового, которому она, похоже, печёт блины. Связи у неё, увы, не выдумка. У неё есть все ресурсы этого мира, кроме совести.
А у меня — только терпение. Оно заканчивается. И запах гари становится всё сильнее. Иногда мне кажется, что это пахнет не что-то вокруг, а я сам. Я тлею изнутри. Медленно, верно, неотвратимо. И самое ироничное во всей этой истории — что однажды я действительно начну гореть. И первым, кто побежит за помощью и героически будет тушить меня, будет она. Чтобы потом с гордостью рассказывать всем, как спасла своего бывшего мужа от неминуемой гибели. И все будут ей верить.
Об авторе
