Мне двадцать восемь. Ей — двадцать семь. Познакомились мы, как это водится в дешёвых романах, через общих друзей. Мой лучший друг, страдающий от избытка тестостерона и недостатка мозгов, закрутил шашни с её подругой, профессиональной манипуляторшей с накачанными губами. По цепочке битых звеньев мы и пересеклись. Я её тогда даже не заметил. Мой жизненный ритм напоминал движение поезда, несущегося под откос, но с очень качественным баром и приятной музыкой. Хорошая работа, приличные деньги, город-миллионник, который терпел мои пьяные выходки. Женщины были как сериалы на стриминговых сервисах — мелькали красивыми обложками, я их «смотрел» один-два сезона, а потом благополучно забывал, не дожидаясь финала.
Потом я узнал забавный факт. В тот самый Новый год, на который меня не пригласили (видимо, я был занят более важным делом — созерцанием узора на потолке бара), она переспала с родным братом моего друга. Историческая справка: брат был таким же альфа-самцом, только в более дешёвой упаковке. Меня это тогда не кольнуло. Ну, подумаешь, не я — так другой. Не футболист «Реала», так крепкий середнячок из региональной лиги. Сама она потом оправдывалась, что, мол, ждала меня, но не дождалась. Смешно. Очень смешно. Ждала меня, а легла под него. Отличная логика, прямо курс по квантовой физике отношений.
На следующей встрече она уже пыталась залезть ко мне в штаны с решительностью сапёра, обезвреживающего бомбу. Видимо, появился азарт. Я — неприступная крепость с высокими стенами и рвом, заполненным абсентом, а ей, как любому завоевателю, непременно нужно было водрузить своё знамя на главной башне. Удивительно, но её осадные орудия (томный взгляд и умение делать вид, что ей интересны мои рассказы о работе) сработали. Брата моего друга она слила по телефону с лёгкостью баристы, выливающего в раковину просроченное молоко. Не человек, а так — ошибка в расчётах. Я стал следующим логичным звеном в пищевой цепочке.
Мы стали «парой». Без объявления в газете, без помпезных церемоний. Так, сами собой. СМСки, звонки, немного секса по выходным, когда я приезжал отдохнуть от священной войны с начальником. Ссоры и примирения, разговоры под луной, которая, как я теперь понимаю, просто хихикала в кулачок, наблюдая за этим цирком. Я втянулся. Не заметил, как поплыл на красивом, но абсолютно не мореходном Титанике под алыми парусами её иллюзий.
Апофеозом моего помешательства стало колено. Да, то самое, которое я поставил на пляже Родоса в песок, смешанный с засохшей слюной туристов. Я протянул ей не только колечко с камушком, который стоил как небольшой автомобиль, но и, как выяснилось, рога (предварительная поставка), и полный доступ к банковскому счёту. Вся подготовка к свадьбе легла на мои, уже тогда начинавшие гнуться, плечи. Родители с её стороны внесли неоценимый вклад — ноль рублей, ноль советов, ноль участия. Но я не жаловался. Я был влюблён. Или мне так казалось. Это состояние очень похоже на бешенство: слюноотделение, неадекватное поведение и неизбежный летальный исход для разума.
Мы поженились. Сняли квартиру. Я работал. Она — нет. Домохозяйка. Ну, такая себе домохозяйка эпохи постмодернизма: борщи не каждый день, пыль протирается, только если её заметит искусственный интеллект пылесоса, а настроение будет на уровне «гениально». Но я не привередлив. Я принимал всё как есть. Я ведь «любил». Это слово в кавычках — мой главный лексический провал тех лет.
Через год мы взяли ипотеку на двушку. Разумеется, на меня. Она по-прежнему числилась в декретном отпуске без детей, что было новым словом в демографической статистике. Мы переехали. Начали обустраивать «гнёздышко». Со временем я всё чаще ловил себя на мысли, глядя на неё, распластанную на диване в позе уставшей греческой богини, а я, залитый потом после 10-часового рабочего дня: «А что я вообще делаю? Кто этот человек и почему он ест мой йогурт?». Секса — нет. Полноценного — вообще нет. Сначала была «эрозия» — диагноз, звучащий как приговор древнему городу. Потом «болит» — универсальная отмазка на все случаи жизни. Потом просто «не хочу» — честно, но цинично. При этом походы по клубам, прогулки, кино — всё это было свято. Вместе. Всегда вместе. Я — как приложение к её инстаграму, живой аксессуар, который ещё и платит. Я оленел. Подарки, путешествия, «бедненькая моя, ты так устала лежать». Я верил. До самого гроба. Как дурак на батарейках.
Потом я решил, что с меня хватит. Начал ремонт в этой проклятой ипотечной клетке. И настоял, чтобы она пошла работать. Не просил — настоял. Нашёл ей место милой кошечки-администратора в салоне, где делают такие же губы, как у её подруги. Она согласилась, как будто делала мне одолжение мировой значимости. Я, великодушный идиот, изрёк: «Зарплату трать только на себя!». Это была моя последняя ошибка в её пользу. С этого момента всё и посыпалось, как штукатурка в нашей хрущёвке после первого же залпа перфоратора.
С ней случилась метаморфоза. Из милой кошечки она превратилась в голодного тираннозавра с претензиями. Она не просила — требовала: шубы, духи, поездки на Бали. При том, что я уже вбухивал последние деньги в ремонт, который вёл к нашему светлому будущему, похожему на каталог IKEA. Говорю: «Потерпи, съездим в Абхазию, отдохнём дёшево и сердито, а потом всё наверстаем». Мы поехали. И вот там, среди гор, моря и запаха жареной рыбы, начался финальный акт этого фарса.
В Абхазии мы знакомимся с экскурсоводом. Назовём его Г. Типичный продукт местной фауны: словесный фокусник, любитель послушать себя и повести за собой толпу доверчивых туристок. Мы начали с ним переписываться. Я — на уровне туристических шуток про хачапури и вино. Она — на каком-то неведомом мне уровне тонких душевных вибраций. Я тогда ещё смеялся. Думал: ну, подружка, завела себе виртуального друга, мило.
После Нового года мы едем туда снова. Уже дикарями. Встречаемся с Г. в ресторане. И всё. Лампочка перегорает. Она — не со мной. Она — с ним. Садится рядом, хихикает, строит глазки, как будто я — не муж, а её немного занудный родственник, которого пришлось взять с собой. Я смотрю на это и думаю — неужели я настолько наивен? Ответ: да. Олень. Я доверял. Я верил. Как последний лох.
На следующий день, чтобы позвонить ему, она отходит от меня так далеко, как будто я испускаю радиационное излучение. Шепчет в трубку что-то тайное. Что там такого, чего нельзя сказать при муже? Рецепт салата? Координаты клада? Подозрения зашевелились в моём мозгу, но я их героически подавил силой воли и парой глотков вина. А зря.
На третий день маскарад закончился. Сидим в том же ресторане. Я отлучаюсь в туалет, и по пути заглядываю в окно. Картина маслом: «Семейный ужин втроём, где третий — лишний». Его рука лежит у неё на шее с неприкрытым possessiveness. Она улыбается так, как не улыбалась мне никогда. Я возвращаюсь, говорю, что плохо себя чувствую (что была чистейшая правда), и снова ухожу — теперь уже в кусты, как настоящий оперативник-неудачник. Заглядываю в окно. Кульминация. Она целует его. Сначала руки, потом — банально, но эффективно — губы. Они даже не думают прятаться. Всё. Занавес.
Я возвращаюсь, молча хватаю куртку. Ей — пощёчину, как в плохом фильме. Он — спрятался под столом, проявляя недюжинные акробатические способности. Я ухожу. В голове стучит мысль: сейчас догонит, будет умолять, объяснять, что это был просто перформанс. Нет. Тишина. Меня никто не догнал. В отеле я собираю вещи с точностью робота. Стук. Она на пороге. Молчит. Смотрит на меня пустыми глазами. Я смотрю на неё, и всё внутри сжимается в один сплошной чёрный ком. Рука сама сжимается в кулак. И летит. Не в щёку. В висок. Чисто, технично. Она падает. Глухо, тяжело. Нокаут. Я не горжусь. Это был не я. Это был весь мой гнев, вся боль, все пять лет идиотизма, вырвавшиеся наружу одним ударом.
Дальше — туман. Служащие отеля заносят её обратно, смотря на меня как на маньяка. Я забираю паспорт и ухожу. На выходе вижу машину Г. — он сидит за рулём, ссутулившись, мелкий и жалкий. Я ухожу. Оборачиваюсь — она, моя нокаутированная жена, уже садится к нему в машину. Без мыслей, без чувств. Всё. Конец фильма. Титры.
Я еду домой. В Адлер. Выбрасываю кольцо в море. Оно тонет быстрее, чем мои надежды. Выключаю телефон. Пишу тёще, что если она срочно не заберёт все вещи своей дочери, я их не выброшу, а предам огню в ритуальном очищающем костре. У неё не хватает духу возразить. Приезжаю — в квартире пусто, как в моей душе. Приезжает брат. Забирает меня в деревню, где единственные развлечения — смотреть на коров и думать о вечном. Я проваливаюсь в небытие. Ем — не чувствую вкуса. Сплю — не отдыхаю. Тренажёрка, работа, занятия — лишь кратковременные анестетики. Стоит остаться одному — накрывает чёрной волной.
Она выставляет счёт на лечение лица. Сто пятьдесят тысяч. За нокаут. Я молча перевожу, воспринимая это как плату за выход из матрицы. Развод — через ЗАГС, быстро и без эмоций, как удаление аппендикса. Свою долю в квартире — отписывает. Молча. Без истерик. Я-то ждал мести, криков, слёз. Не дождался. Только холод. Безразличие. Ледяная пустота.
Сейчас — месяц с тех пор. Я — будто выжженное поле. Спасает только бег и штанга, которая молча принимает всю мою злость. Стоит сесть — душит тоска. Один. Никому не нужен. Мыси об очередной «пелотке», чтобы заткнуть дыру в сердце, приходят часто. Пока держусь. На силе воли и зубном скрежете.
Но, если быть честным до конца — мне по-настоящему страшно. Страшно остаться одному навсегда. Страшно снова поверить в искренний взгляд. Страшно полюбить. Потому что второй такой нокаут моя психика уже не переживёт. Она выбросит белый флажок, а я присоединюсь к ней.
Вот и всё. Пять лет жизни. Растворённые в морской воде вместе с колечком. Единственное, что осталось — ипотека, прекрасное чувство юмора и эта история. Которая, надеюсь, когда-нибудь будет действительно смешной.
