Мне тридцать один. Всего тридцать один. Но сегодня, проснувшись, я чувствую себя на все сорок пять — ровно те самые сорок пять, когда мужчины на полках аптек активно интересуются средствами «для улучшения потенции» и «от боли в спине», а не абонементами в спортзал. Знаешь, бывают дни, когда ты просыпаешься в тишине, и всё тело словно вдавлено в матрас тяжёлым прессом экзистенциального кризиса. Не боль, не усталость, не похмелье — нет. Просто пустота. Как будто кто-то пришёл ночью с промышленным пылесосом для души и вычерпал из тебя всё: ярость, надежду, даже банальную злость на подорожавшие сосиски. Оставил только сухую оболочку, где внутри, как заевшая пластинка, стучит только один вопрос: «Как, ёлки-палки, ты, взрослый мужик, с высшим образованием и умением собирать мебель по инструкции, дошёл до жизни такой?».
С ней всё было быстро. Слишком быстро. Как пищевое отравление после шаурмы с вокзала — стремительно и без права на ошибку. Вот сейчас сижу, вспоминаю и думаю: как я мог быть таким наивным, слепым, глупым? Хотя нет, это не наивность. Это залипалово. Настоящее, безнадёжное, без шансов на выход, как бесплатный сыр в мышеловке, который на поверку оказался пластилином. Видел ведь: РСП, за плечами шлейф мутных отношений длиннее, чем очередь в мавзолей в 85-м, подозрительные взгляды, фразы, которые цепляются друг за друга не логикой, а отчаянной попыткой скрыть свалку за ширмой «у меня просто тяжёлая жизнь, все мужики козлы». Но я — романтик драный. Из хорошей семьи, воспитанный на книжках про мушкетёров, принципах «честь спасёт мир» и какой-то придуманной морали, которая в наши дни вызывает только искренний, неподдельный смех, прямо до слёз.
Знаешь, в первый же день, когда мы поехали ко мне, я чётко, как на совещании у генерального, проговорил: измена — это дно. Это точка невозврата. Это не подлежит обсуждению, как диагноз «грыжа». Я верю в честность. Или ты за меня — или ты свободна, как птица, но тогда лети и клюй червяков где-то в другом огороде. Она тогда смотрела на меня глазами героини из слезливого сериала на канале «Домашний» и клялась, что ей такого отношения к себе не хватало. Что мужики — все козлы, один ты — свет в конце тоннеля, правда, тоннеля, ведущего тебя на убой. Врубила стандартную тележку, отточенную до автоматизма: «я столько пережила», «мне сложно доверять», «я такая, потому что мир меня ломал, как тот самый пластилин». И вот я — чудесный, внимательный, влюблённый дурак — купился. Не на туфли, не на акции, а на целую сборную солянку из чужих проблем.
Прошло три месяца — идеальный срок, чтобы понять, что молоко прокисло, а йогурт в холодильнике покрылся пушком новой жизни. И я заметил, что она чаще уходит в ванну с телефоном, чем вода в унитаз после смыва. Что, когда готовит чай, ставит экран вниз с ловкостью шпиона из плохого боевика. Появились духи «от подруги» с нотками дорогого предательства, новая косметика, подарочки, которые она якобы «сама себе позволила», хотя работа у неё была средней руки, оплачивающей ровно одну стрижку и маникюр, а не золотые серёжки. Говорила, что «мама помогает». А я тупо верил. Хотел верить. Потому что когда ты влюблён, твой мозг обнуляется, как кэш устаревшего браузера. Умный ты или тупой — значения не имеет. Любовь — это вирус. И у меня он был в запущенной форме, с осложнениями на психику и кошелёк.
Однажды она забыла телефон на кухне. Не просила не смотреть, но и не разрешала. Но сердце мне что-то шептало скрипучим голосом бабки-ворожеи: «Открой. Посмотри. Лучше один раз увидеть, чем потом сто лет догадываться и платить психотерапевту». Я открыл. И всё. Весь мой розовый, пушистый мир рухнул за тридцать секунд, как карточный домик от чихания толстого кота. Не один, не два. Пять пихарей. Подарки. Переписка с подружками в стиле: «этот новый — вообще огонь, шпилил так, что колени тряслись, а люстра падала», «тот хачик мне колье подарил, хотя у него жена, ха-ха, лошара». Там же и обсуждение меня — в то же самое время, когда мы сидели с ней в ресторане, она держала меня за руку, смотрела в глаза и строчила: «этот думает, что я серьёзная, хочет родителей познакомить, лол, скоро начнёт говорить о детях, спасайте».
Знаешь, я думал, что не способен на физическую боль от предательства. Ошибался. У меня тряслись руки, как у алкоголика на третьей стадии, увидевшего бутылку безалкогольного пива. Я не мог дышать. Я слышал, как сердце гудит где-то в ушах, словно завелся шершень. Я закрыл телефон, вышел в коридор, накинул куртку, собрал вещи — и ушёл. Она даже не поняла сразу. Написала через пару часов: «Ты где?». Я не ответил. Я был уже у друга, в чужой квартире, в полном мраке, обложенный бутылками минералки и пустыми пачками от успокоительных, которые действовали на меня, как горох об стенку. Спал по часу. Ел — вообще ничего. Даже не хотел. Аппетит пропал вместе с верой в человечество.
Когда наконец решился сказать ей, что я всё знаю — думал, хоть извинится. Хоть раз. По-человечески. Но нет. Она смотрела, как будто я предъявляю ей претензию за забытую на столе чашку. Сказала: «Ну… мне стыдно.» Ни «прости», ни «я виновата». Ничего. Я видел перед собой не женщину. Не мать. Даже не человека. Просто пустую, холодную оболочку, которую заботили только подарки, комфорт и тёплое внимание, пока есть. Как инкубатор для выращивания чужих надежд.
Через неделю — звонок с незнакомого номера. Беру. Там её ребёнок, 9 лет. Говорит тонким голоском: «Привет, это Саша. Помоги настроить компьютер.» Я чуть не очумел. Я реально на секунду физически покрылся мурашками, как ёжик в зоопарке. Я не злился. Просто всё внутри упало в бездонную пропасть, издав на прощание тихий всхлип. Я сказал максимально спокойно, насколько это возможно, когда тебе звонит дитё твоей бывшей аферистки: «У тебя мама есть, пусть она настроит. У меня, знаешь ли, своя жизнь пошла под откос, мне не до компьютеров.» Повесил трубку. Без мата, без крика. Просто тихо и безнадёжно.
Прошло четыре часа. Снова номер. СМС: «Все эти дни я чувствовала себя как @авно, хотя подруги говорят, я правильно поступила. Но как ты отнёсся к просьбе моего ребёнка… Ты просто мудак. Надеюсь тебя больше никогда не увидеть.»
Я не ответил. Даже не было желания. Эта бобриха использовала собственного ребёнка, чтобы через него прогнуть меня. Сделать ход конём, когда мне ещё самому не дышится. Вынуть нож из моего рёбра и воткнуть в спину — маленькими, невинными руками дочери. Гениально. Грязно. По-женски. Такой уровень манипуляции достоин отдельной номинации на «Оскар» в категории «За лучшую роль в жанре психологический триллер».
А теперь я сижу. Жду. Осталось десять дней до обследования. Мы чикались без резины, и я не знаю, с кем она была накануне. Там был один, который писал ей из Шарджи — восточный, щедрый, наверное, с верблюдом в гараже. Был один с деньгами из Краснодара, судя по переписке, владелец какого-то ларька. Был даже её бывший, с которым она переписывалась в том же духе: «Я всё ещё тебя люблю. Скучаю.» Как и мне она говорила. С тем же выражением глаз. С той же интонацией, отработанной до идеала. А потом писала подруге, что думает, как к нему вернуться, если я «не сработаю».
Я потерял уважение. К себе — в первую очередь. Потому что знал. Чувствовал кожей. Но надеялся. Проглатывал, верил, не хотел видеть очевидного, как не хочет видеть очевидного человек, покупающий лотерейный билет в сотый раз. Уверовал в то, что, может быть, я — то самое исключение, которое подтверждает правило, что все мужики — козлы. А не правило.
Теперь думаю — стоит ли предупредить её бывшего. Просто скинуть скрины. Не чтобы вернуть её. Не ради справедливости, её давно нет. А чтобы ещё один идиот, такой же романтичный и наивный, не вляпался в эту мразотную ловушку с приманкой в виде жалости и красивых глаз. А потом понимаю: не стоит. Потому что он либо уже знает и ему нравится, либо узнает позже. Это замкнутый круг, карма-сансара для дураков. Ей не нужен кто-то конкретный. Ей нужно всегда «ещё». Новый. Другой. Подарки. Внимание. Власть. Секс как рычаг давления. Манипуляция как инстинкт самосохранения.
Я потерял больше, чем просто девушку. Я потерял веру. Вернул себе цинизм в тройном размере. Носить его тяжело. Он не даёт спать. Не даёт смеяться искренне. Но защищает. Пока. Как короста на ране.
А значит — буду жить. Без иллюзий. Без «она просто такая», без «у неё была тяжёлая жизнь», без «все мы ошибаемся». Нет. Кто-то врёт, пихается за серёжки и предаёт с улыбкой. А кто-то — просто хочет любви.
И тихо умирает внутри, когда её обесценивают, как скидочный купон с истёкшим сроком годности.
Об авторе
