Мне сорок два. Возраст, когда у большинства моих ровесников уже вторые жены, третьи ипотеки и хронический радикулит, а у меня — всё то же самое, только с бонусом: чувство, что я умер лет пять назад, но забыли закопать. Хожу, дышу, работаю, детей воспитываю — но если прислушаться, то внутри не сердце стучит, а скрежет лопаты по гробовой крышке.
Я всегда был правильным. Родился в полной советской семье. Отец — рабочий, мать — медсестра. Воспитали меня в лучших традициях: труд, честь, ответственность и закатывание глаз при слове «секс». Не пил, не курил. Всегда тянуло к порядку. В вещах, в делах, в людях. Да, я тот самый занудный правильный мальчик, который никогда не курил за гаражами, а исправно маршировал на линейках. Поэтому и пошёл на службу: государев человек. Сначала подчинённый, потом руководитель. По жизни шагал, как по плацу: ровно, прямо, чеканя шаг, только без барабанной дроби.
Жена, работа, ипотека, отпуск раз в год. Всё как у людей. То самое «счастье» из рекламы майонеза: улыбающаяся семья в кухне цвета ванили, дети с ровными зубами, собака с блестящей шерстью. Только в рекламе никто не показывает, как ночью лежишь рядом с женой, смотришь в потолок и думаешь: «А так и должно быть? Или меня где-то наебали?»
Первый брак: кирпичи и пепел
Первый брак длился пятнадцать лет. Мы строили жизнь по кирпичику, только к концу я понял, что строили крематорий. Чувства сгорели. Или мы просто устали. Тогда появилась она — Светлана. Первая в смысле любви, а не формальностей. Она была невестой, свадьба через две недели. Я увёл. Да, как последний мудак. Но в тот момент я верил, что это — любовь. Та самая, ради которой пишут стихи и прыгают с балконов.
Мы обвенчались. Не потому что традиция, а потому что клятва до конца. «Кризис среднего возраста» я тогда считал словом из женских журналов. Как же я ошибался.
Проблемы пришли позже. За ужином мы молчали так громко, что даже холодильник в углу нервно жужжал. Диагнозы от врачей звучали через плечо. Дети не рождались. Я, как идиот, начал смотреть на сторону. Завязался роман — короткий, как вспышка лампы. Она забеременела. Мы оба знали: вместе не будем. Аборт. И впервые во мне что-то хрустнуло. Наверное, это и был хрящ совести.
Светлана узнала. Сделали ЭКО. Родились сыновья. Недоношенные. Пять дней. Я держал их крошечные пальчики, а потом копал землю на кладбище. Через три месяца она ушла. Сказала: «Ты — предатель». И ушла. А я остался. Взрослый мужик, который внезапно превратился в пустую коробку от телевизора.
Развод не оформили. Она потом пыталась вернуться. Я устоял. Или, скорее, закостенел. Уперся в спортзал, посты, медитации. Сделал из молчания религию.
Ольга: фитнес, страсть и ипотека
И тут появилась Ольга. Тридцать лет. Изломанная судьба. Дочь у бабушки, сын у отца, сама — одна. Работала в фитнесе, собирала себя по кусочкам, как дешёвый пазл. Я не спаситель, я не герой — я просто слушал. А она влюбилась. Захлестнула меня, как волна, которая сначала ласково лижет ноги, а потом утаскивает на дно.
Я подал на развод с первой. Мы расписались, когда Оля забеременела. Родился сын. Я носил его на руках, мыл, кормил, пел песни. Она искала себя, а я искал подушку, чтобы хоть иногда поспать. Но я был счастлив. С оттенком усталости, конечно, но счастлив.
Мы купили трёшку, сделали ремонт. Автопарк сменили. Отпуска — Мальдивы, Испания. И всё выглядело идеально. Но внутри — трещины. Старший сын её меня не принимал. Она работала без выходных, а я держал дом, детей, тёщу. Умер мой отец. Я взорвался. Высказал ей всё. Она молчала. У неё это талант: строить стены, кирпич за кирпичом, пока ты не оказываешься по другую сторону.
Распад, предательство и Васёк
Потом началось классическое «устала от всего, хочу быть одна». Сначала разные комнаты, потом разные жизни. И вдруг — вспышка нежности. Два дня счастья. На третий — уехала «проставляться» с подругой. Вернулась с приговором: «Я не люблю тебя. Любовь умерла».
Я сидел на кухне с холодным чаем. Хотел закричать, но голос застрял в горле, как рыбная кость.
Она вернулась через неделю. Васёк заболел. Да-да, Васёк. Бывший военный, охранник, деревенский дом, мать, ни квартиры, ни будущего. Но именно ему она отдала душу. Клялась, что без интима. Ага, конечно. Я поверил. Потому что хотел верить.
Мы пытались склеить что-то похожее на семью. Три дня — счастье. Потом звонок: Васёк в больнице. И снова её фраза: «Ты всегда любил первую. А я — вторая. Я ухожу».
На Новый год не приехала. Сын плакал: «Где мама?» Она вернулась, сказала: «Буду жить ради детей. Но из трёшки уйдёшь ты». План прост: я — виновный, она — страдалица. А потом, когда дым рассеется, появится Васёк с домом и крыльями за спиной.
Жизнь после 40: как умереть, но остаться в строю
Сейчас мы живём вместе. В одной квартире. Спим на одной кровати. Она готовит, кормит, улыбается. И в этом особый ад. Тело рядом, а душа — в другой деревне, на другой кровати. Васёк копит на дом, она ждёт, я медленно схожу с ума.
Знаете, что самое страшное? Не предательство. Самое страшное — привыкнуть к предательству. Как к дождю за окном. Как к налогам. Как к тому, что горячий борщ всё равно остынет, если его не есть.
Я перестал чувствовать. Только дети держат меня на плаву. Иногда ночью сижу на кухне и смотрю в пустоту. В том месте, где была наша жизнь.
Мы венчались с первой. Она жива. Где-то ходит по земле. Дышит. А я умер. Остался только запах пепла.
Об авторе
