Мне сорок восемь. Ей — тоже. Мы с Леной прожили вместе двадцать шесть лет. В наше время это почти приговор: вроде и жалко расставаться, и жить уже привычно. У кого жизнь идеальна? Разве что у героев Инстаграма, но у них всё отфотошоплено, даже слёзы.
У нас была нормальная семья: я — проектировщик, зарабатывал так, что хватало на ипотеку, коммуналку, кредиты, детей, еду и даже пару отпусков без моря. Лена — врач. Её зарплата шла на быт: продукты, химию, какую-то бесконечную коллекцию кастрюль, без которых, по её словам, «жить нельзя».
Мы были надёжной парой. Настолько, что друзья ставили нас в пример: «Вот, смотри, как можно жить без скандалов». Это при том, что я вообще-то терпеть не могу крики, а Лена умела спорить так, что соседи переставали сверлить стены, чтобы послушать.
Дети выросли: старшей — двадцать пять, младшей — двадцать. Обе уже разлетелись из гнезда, но оставили мне алиби для регулярных переводов денег «на мелочи». Младшую ещё учу в институте, подкидываю на «учебники», хотя подозреваю, что половина идёт на кофе и маникюр.
Жизнь шла по ровному, как советский поезд: не быстро, не красиво, но стабильно. Пока где-то полгода назад я не почувствовал зуд. Не тот, который у дерматолога лечат, а душевный: что-то не так. Она стала возвращаться позже. Сначала — на час, потом — на три. Объяснения были логичные: коллега заболела, бумаги заполняла, пациенты задержали. Я верил. Я же не ревнивый придурок, который лезет в телефон жены.
А зря.
Однажды пришла в полпервого. Обычно от неё пахло больницей и её любимым парфюмом с запахом дорогого мыла. В тот вечер — алкоголем. Я даже опешил: она же не пьёт. Никогда.
— Ты чего такая весёлая? — спросил я.
— Да так, с девчонками посидели, — и ушла в спальню.
Через пару недель — повтор. Ещё позднее, ещё веселее. И я понял: там не девчонки. Там кто-то другой.
Утром я спросил:
— Лена, ты с кем?
Она посмотрела в окно и сказала фразу, которая как-то не вязалась с двадцатью шестью годами брака:
— Я люблю другого.
— Кого?
— Его зовут Игорь. Я ухожу к нему.
Всё. Без слёз, без истерик. Как будто сказала: «Я в магазин за хлебом».
А потом я узнал, что Игорь — инвалид. Диабет, недавно ампутировали ногу. Живёт в убогой двушке, без работы, с алиментами. Его жена, как только ему отрезали ногу, выставила за дверь. Он остался один. Лена оформляла ему инвалидность. Он читал ей стихи.
Ромео без ноги и Джульетта с медкартой.
Сначала я смеялся. Потом плакал. Потом понял, что смех и слёзы — одно и то же, только с разными звуками.
Она переехала к нему. Я остался платить за ипотеку, коммуналку, кредиты, учёбу младшей. Лена присылала мне сообщения: денег нет, Игорь болен, лекарства дорогие. Просила потерпеть. Просила простить. И ведь что самое тупое — я всё ещё её любил. Да, я не романтик, не дарю цветы без повода, и секс у нас был не как в двадцать, но я думал, что это и есть взрослая жизнь.
Друзья в шоке. Её подруги на моей стороне: мол, крыша у Лены поехала. Дети со мной. Младшая рыдает, старшая говорит, что общаться с матерью больше не будет. Я не знаю, что хуже — злость или пустота.
Три месяца я жил, как зомби. Скинул десять кило, снова начал курить. Лена иногда присылала фото: она и Игорь держатся за руки, он бледный, она счастливая. Подпись: «Стихи — лучшее лекарство».
Неделю назад младшая призналась: мама просила денег, она дала семь тысяч. «На лекарства». Я ушёл в туалет и блевал.
А вчера Лена сама пришла. Без звонка. Стоит в коридоре, пахнет больницей и дешевым кофе.
— У него заражение, — сказала она. — Вторая нога под угрозой. Он в больнице. Мне некуда идти.
Я кивнул на диван. Она легла. Я всю ночь слушал, как она дышит. Утром ушёл на работу, вечером вернулся — её нет. На столе — записка:
«Прости. Не могу без него. Но и с ним не могу. Он умирает. Я осталась ни с чем. Прости».
Я смял бумажку и выбросил. Не плакал. Не злился. Просто поставил чайник.
С тех пор прошла неделя. Лена живёт у какой-то подруги. С Игорем не видится: тяжело. Он в хосписе. Умирает. Она не выдержала.
Я живу. Плачу по счетам. Сплю плохо. В холодильнике — йогурт и сосиски. Иногда пишу стихи. Сам. О том, как в сорок восемь ты думаешь, что жизнь — это берег, а оказывается — обрыв.
На улице иногда вижу женщин со спины, похожих на Лену. Сердце ухает. Подхожу — не она. Легче не становится.
Я не хочу больше любить. Это слишком дорого. Не хочу никого ждать. Никому ничего доказывать. Хочу только проснуться утром и не чувствовать пустоты. Но каждое утро она рядом. Эта тишина. Этот запах предательства, въевшийся в стены.
Сорок восемь лет. А ощущение, что уже сто.
