Было мне 34, когда я окончательно понял: всё. Конец. Гейм овер.
Не в том смысле, что я собирался прыгнуть с крыши в романтическом закате — просто в голове щёлкнуло: жизнь — это не путь, по которому ты идёшь, держа за руку любимого человека, а бесконечная дорога, по которой ты тащишь самого себя. Из последних сил. На одних сухожилиях и остывшей вере. А если повезёт — ещё и детей волочишь за собой, как чемодан без колёс. Тех, что орут, жрут, болеют и спрашивают: «А мы скоро приедем?»
Спойлер: не скоро.
Меня зовут Андрей. И да, звали так и тогда. Бывший военный. Майор. Не герой, не киношный спаситель Родины — обычный, в меру седой, в меру циничный. Служил честно. Иногда даже с удовольствием. Иногда — с лёгким желанием кого-нибудь придушить. На войне — сутками в засаде, без сна и еды, с адреналином вместо крови. В остальное время — ровно, стабильно, как чайник, который уже закипел, но пока никто не снял с плиты.
У меня была семья. Жена. Дети. Дом. Всё как у людей из рекламных буклетов, только без улыбок и фотошопа. Мы со Светой прожили двенадцать лет, из них десять — в браке. Она была моложе меня на четыре года. Высокая, красивая, как модель из глянца. Длинные ноги, грудь четвёртого размера, лицо, от которого у мужиков в радиусе пяти метров начинались непроизвольные судороги. Сначала меня это забавляло: мол, смотрите, завидуйте, она моя. Потом — напрягало. А под конец — просто бесило. Особенно когда я заметил, что и её глаза стали скользить куда-то мимо меня. И явно не к иконам.
Я любил её. Как идиот. Как последний романтик. Всё для неё, всё ради семьи. Дети — дочка и сын. Дочку судьба наградила проблемами со зрением с рождения, инвалидность. Сын до пяти лет не сказал ни слова. Аутизм под вопросом. Логопеды, реабилитации, больницы… И да, всё это — я. Не Света. Потому что у нее «нервы». Потому что «тяжело». Ей, понимаешь ли, эмоционально сложно. Мне, значит, физически легко — стоять в очередях в детских больницах по шесть часов, таскать коляску по сугробам и параллельно пахать на службе.
Я держался. Верил, что у нас семья. Но секс… исчез. Как вода в пустыне. Сначала — реже, потом неделями пусто. Я пытался: подарки, цветы, завтраки в постель, комплименты. Всё это уходило в никуда, как сигнальные ракеты над закрытым аэродромом. Башню рвало, но я держал себя. Не пошёл налево. Держался на голой любви и военной выучке.
А потом меня сократили. Служба закончилась, махнули рукой: «Спасибо за верность, до свидания». Квартиру нам дали через министерство — трёшка на четверых. Свету с детьми отправил туда, сам остался доводить дела. Первые недели после переезда — звонки каждый день, СМС, видеосвязь. Потом — раз в два дня, потом — сухо, без огонька. Я чувствовал: что-то умирает. Проверил почту. И увидел всё. Вася. Переписка. Фото. Слова, которых я от неё не слышал года три.
Я молчал. Приехал домой, установил кейлоггер на ноут. Ночью, когда дети спали, мы вышли поговорить. Без криков, без драмы. Сказал: развод. Она промолчала. Два дня ходили по квартире, как тени. На третий пришла — слёзы, сопли, «прости». Дети, семья, ошиблась. Я повёлся. Вернулся.
Зачем?
Да хрен его знает. Наверное, из-за детей. Из-за тупой надежды, что чудеса бывают.
Четыре месяца жили как будто нормально. Телефон не прятала, комп чистый. Но в глазах — тень. И вот я снова повёл дочку на операцию. Света осталась с сыном. Вернулся — встречала, как героя фронта: слёзы, поцелуи, секс по четыре раза в день. Через неделю — телефон в ванну с собой, шёпот в углу, смех в темноте.
Винда на компе слетела, переустановил — кейлоггер забыл. Сам виноват. Потом — короткая командировка. Сижу через пару дней, разбираю файлы из облака — бац, она снова на сайтах знакомств. И снова Вася.
Я уже не бесился. Просто понял: она не изменится. Ложь у неё в крови. Это как у некоторых семей — борщ по воскресеньям, у неё — переписки с Васями.
И я решил: прощать больше не буду.
План
У нас трёшка оформлена в равных долях на нас с детьми. Минобороны подали в суд — хотят забрать, положена двушка. Если разведусь, то двушку дадут мне. Детей я заберу. Диагнозы, привязанность, факты. Однушка на Дальнем Востоке — на тёщу оформлена, продаём по доверенности. Денег нет: кредит 300 тысяч, машина, которая дешевле велосипеда.
План был простой: аленить до последнего. Делать вид, что всё хорошо. Ждать, пока расслабится. Потом — удар: суд, развод, опека. Хату — себе или детям. А потом — Вася. Найду его жену. Отправлю ей всё: фото, переписки. Пусть у него тоже будет своя маленькая война.
Финал операции «Семейный фронт»
Света почуяла, что проигрывает. Истерика. Крики, что я монстр, забираю всё. Грозила, что повесится. Потом — к детям: «Папа хочет нас разлучить». Поздно. Я уже был ледяной глыбой в бушлате.
Суд — на моей стороне. Дети — со мной. Трёшку отобрали, дали двушку. Вася остался без семьи: жена сожгла его машину, ушла, забрала детей. Света уехала к маме. Без жилья, денег, детей и планов.
А я остался с детьми. С долгами. С войной в голове, которую нельзя выиграть. По ночам, когда тишина звенит, а за окном воет собака, я вспоминаю, как однажды любил до потери пульса. До боли. До пустоты. И понимаю: всё это давно умерло. А сердце стучит по инерции.
Об авторе
