Сначала было слово. И слово было «давай заведем второго». Почему? Ну как, первый же вроде ничего так получился. Даже нос мой. Хотя характер — явно от тещи. Потом пошло-поехало: декрет, скука, норковая шуба, Европа, магазин. Классическая русская драма с участием одного дебила (меня), одной барышни с избыточной фантазией (жены), одного васька (неизбежного, как пробка в пятницу вечером) и двух детей — свидетелей семейного апокалипсиса.
А начиналось все вполне себе уютно. Мы, как две шоколадки в одной коробке, обнимались, ругались, мирились, ходили по жизни за ручку и иногда за горло. Первый ребенок был как штамп на паспорте: добавил веса отношениям и убил романтику. Но мы выдержали! Я даже один раз выгнал ее к маме. Она вернулась — и, представьте себе, с драмой, слезами и новыми губами. Ну как тут не простить?
А потом был второй ребенок. Уже почти осознанно. Типа «ну раз уже в этой лодке сидим, давай уж двоих, чтобы не скучно было тонуть».
Материально все было стабильно: квартиры, машины, бизнес. Правда, формально — все на маме. А жена — типа директор магазина, который я ей же и дал, чтобы не скучала. «Хочу что-то делать», говорила она. Ну на, делай. Только не забудь, что товар приходит по накладной, а не по вызову.
Магазин ее оживил. У нее появился блеск в глазах и прямой контакт с торговым представителем. Вот только блеск был не от прибыли. Васек, 29 лет, живет в деревне с мамой или бабушкой, работает поставщиком и судя по всему, пришел сразу с пробником. Через 10 месяцев я случайно узнал, что «товар» в магазин поступал регулярно, без накладных.
— Это просто друг, — говорила она.
— У тебя, мать твою, в «друзьях» язык в сливе, — говорил я.
Следствие (я, телефонная распечатка, пара одноклассников и один злой знакомый с МВДшным лицом) установило: любовь, интрига, васек. Глубокий, как прайс-лист на автозапчасти. Сука, она еще и романтичная: «Он говорит, что любит меня и хочет жить с нами в деревне». С нами! С нами, твою мать! Со мной, детьми и псом, которого мы не завели, но в этой истории он тоже бы страдал.
Ну я, дурак, еще и шанс даю. Мол, давай забудем, как ты девять месяцев еблась с овощем из Подлипки, и начнем с чистого листа. Забрал обратно. Первые три дня — как в тюрьме строгого режима: молчит, ворчит, морду воротит. Потом начались философские разговоры о несчастной жизни, давлении, отсутствии счастья.
— Я, наверное, уйду к нему, — говорит она.
— Вот, блядь, сюжет: даме 36, двое детей, муж — идиот, любовник — васек, живущий в шалаше. Россия, 21 век.
Потом был спектакль. Васек подъехал. Ждет под домом на дровах. Я, как режиссер драмы, вывожу актрису:
— На, иди к своему, скажи, кого любишь.
Она берет трубку, молчит. Он орет: «Пусть скажет мне в глаза!» Я стою с мыслью: а может, просто лопатой по обоим?.
Она в слезах, колени, сопли, обещания. Через два дня снова: «Я ухожу. Так жить нельзя». Ну, наконец-то! Аллилуйя! Взяла ребенка (младшую), ушла. Старший остался со мной. Я, он и холодильник.
Наступила тишина. Гробовая. Даже холодильник подозрительно тихий. Я, как честный человек, прихожу в себя: у меня осталась квартира, сын, магазин и опыт, который не купишь ни за какие васьки.
На пятый день она приезжает — как призрак прошедшего секса — жарить яичницу. Малому. Мне. Обычный утренний домашний терроризм.
Я стою, смотрю, как она мешает яйца, думаю: вот она, мать моих детей, с руками, которые держали васька. И с губами, которые… лучше не думать.
Подошел, обнял. Родная. Но уже не моя. Пробую поцеловать — и в голове включается прямая трансляция порнхаба с ее участием. Тошно. Ушел блевать.
Выводы?
Женщины — это как стартап: в начале идея кажется гениальной, потом ты вкладываешь туда все, что есть, и через пять лет сгораешь, глядя, как оно сосется с инвестором из Твери.
Мораль?
Не доверяй тем, кто говорит: «Это просто друг».
Никогда не отдавай магазины в управление тем, кто в Excel путает строки с колонками.
Всегда делай имущество на маму.
И не пытайся строить будущее с женщиной, которая не умеет удалять васьков из «одноклассников».
Сейчас мы живем спокойно: я, сын, интернет и мюсли на завтрак. Васек где-то там, в деревне, воспитывает чужую дочь, моет посуду и, возможно, мечтает, чтобы я его не нашел. А я? Я свободен.
Знаете, говорят, время лечит. Фигня. Время — это такой криворукий хирург, который просто накладывает бинт на отрубленную конечность и говорит: «ну теперь не видно же, да?»
Но зато весело.
И если вдруг позвонит — скажу одно:
— Привет. Ты кто?
Об авторе
