Когда-то в далекой и наивной юности, полной розовых фантазий и залепанных нельзяграм-фильтрами грез, я подумала: а не выйти ли мне замуж за этого мужчину с глазами усталого пса и руками электрика-самоучки? Он говорил, что любит меня. А ещё — что он умеет класть плитку. И, как же я могла отказаться от такого комбо?
Мы купили квартиру. Совместно. Деньги вкладывали поровну. Я пахала, как фрилансер на трёх биржах одновременно, он… делал ремонт. То есть орал на прорабов, сверлил стены и покупал шторы в «Леруа». Иногда даже не брал мои деньги на стройматериалы, а просто втихаря тратил мои сбережения с общей карты. Такой он был — щедрый.
Первые три месяца я думала, что это просто стресс. Потом — что это «адаптация к бытовому бытию». А потом я просто замолчала. Потому что каждый раз, когда я открывала рот, он начинал длинную лекцию о том, как я всё порчу своими словами, слезами и неправильной энергетикой. И я подумала: ладно, пусть будет монолог — главное, чтоб не по лицу. Тогда я ещё была оптимисткой.
«Ты же хотела ребенка, сама говорила!»
Потом я забеременела. Он был в восторге. Пообещал: «Всё будет иначе, по-другому, честно-честно. Только уедем отсюда, из этой токсичной страны, и заживем.»
И мы уехали. На пятом месяце. С пузом, чемоданами, сломанной коляской и иллюзией, что новая страна — это новая жизнь.
Первые недели в новой стране всё было терпимо. Я радовалась облакам в небе и больничным койкам, которые не скрипят. Пока не наступил день родов. И вот тут — барабанная дробь — он начал кричать на меня. Потому что я попросила попить в тот момент, когда он только лег на диванчик для пап».
С тех пор, кажется, он стал роженицей в нашей паре.
Он говорил: «Ты рожала — спала. Я — не спал, переживал, ел холодные чипсы!» А потом называл меня истеричкой, когда я плакала по ночам от боли, усталости и страха.
Он не разрешал мне носить нашего сына. «Пусть сам ходит!» — говорил он, глядя на капризного малыша, которому ещё не исполнилось два. «Не делай из него тряпку!» — повторял он, пока я тряслась от страха, что малыш просто расплачется, а я не выдержу и сорвусь.
А я и правда начала срываться. Не на мужа — на ребёнка. За что себя ненавидела. Он говорил, что это потому, что я «ненормальная».
Я перестала выходить одна. Общаться. Дышать.
«У вашего сына опухоль…»
И когда казалось, что дно — это то, на чём мы стоим, — под ногами разверзлась пропасть.
Диагноз. Онкология. Полтора года. Мозг.
Я сжимала себя в узел, чтобы не разорваться. Муж — был рядом. Физически. Но эмоционально — он присутствовал на этом празднике боли, как гость, забывший, зачем пришёл.
Пока я лежала с ребёнком, спала с ним, ела, мыла — муж «ездил по делам». А вечером приходил и начинал объяснять мне, как я всё не так делаю. Грудь не так даю. Бутерброд не той стороной намазала. Стол не убрала. Слезы — неаккуратные.
Я начала представлять, как он превращается в Excel-таблицу с пунктами «моя вина».
«Заткнись, пожалуйста. Или уйди.»
И вот сегодня. Солнце, жара, магазин, истерика сына, муж, который идёт с коляской, как пенсионер по парку. Я с ребёнком на руках — потому что да, мне проще тащить 13 килограммов живого оркестра, чем слушать его нытье.
Вернулись домой. Успокоились. Ребенок почти счастлив. И тут — король момента. Он снимает с малыша толстовку. Просто потому, что считает: «Надо». И я вскипаю. Потому что не могу уже в который раз объяснять, что ребёнок — не табуретка, не надо его «собирать по инструкции».
Я ему: «Заткнись.»
Он мне: «Сама заткнись, истеричка.»
Я ему: «Ты — гад.»
Он мне — по голове. С силой. Так, чтобы не видно было, но чувствовалось.
Сын на руках. Я — в ступоре. В ушах — звон. Он уходит. Потом возвращается, снимает, как я плачу. «Смотри, какая ты неадекватная. Вот, видео, всем покажу.»
Я почти пошла за помощью. Но испугалась. Не его. Системы. Судов. Разлуки с ребёнком. Его слов: «Тебя закроют. Я докажу.»
А потом он уехал. По делам. Видимо, дела такие — после домашнего насилия.
«А потом я решила — хватит.»
Я сижу сейчас. Пишу всё это. Часть меня дрожит. Часть — уже начинает смеяться. Потому что, господи, что за сериал? Где Netflix? Где сценарий? Где мой гонорар?
Но шутки — не в этом. Шутка в том, что я — живая. Всё ещё. Смотрю на ребёнка — он спит, сопит. Победитель.
Я не знаю, как именно я выберусь из этого. Но я знаю, что выберусь. Потому что больше не хочу жить в клетке, где можно получить по голове за слово.
Я не могу пока уехать. Не могу пока подать на паспорт. Но я могу начать собирать доказательства. Искать поддержку. Говорить. Не молчать.
И знаешь, что ещё?
Финал. Весёлый. Даже если странно звучит.
Когда-нибудь, я буду пить игристое на балконе в каком-нибудь Лиссабоне. Рядом будет сидеть сын, с глупыми кудрями и своим леденцом в руке. Я буду рассказывать подруге:
— Ну, был у меня муж. Такой… дизайнер ремней и разрушитель нервов. Человек-газлайт.
Подруга засмеётся, а я скажу:
— И он мне однажды по голове дал, когда я сказала ему правду. А потом уехал «по делам». Надеюсь, на этих делах он хотя бы сдох от скуки.
Мы ржём. Пьем ещё. Сын орёт: «Мама, у меня чипс в носу!» — и я иду, иду вытаскивать чипс, и всё у нас будет хорошо. Потому что мы выкарабкались.
А он… пусть себе ищет следующую «ненормальную», чтобы убедиться, что проблема была всё-таки не в нас.
Об авторе
